Skip to content

It Didn’t Come Off (38)

September 20, 2017


Gornov went away.

The breaking off of our engagement had caused a stir, and for a time I became the subject of drawing-room gossip and curiosity. Everyone drew their own conclusion from the dénouement of my love affair, but nobody guessed even an approximation of the truth. Mothers called me emancipated and were reluctant to allow their daughters to grow close to me. Everyone cast a stone at me, with the exception of the young generation, students and other advocates of the freedom of sentiment. Many of them idealized me and spoke with complete certainty about how I had refused an advantageous match in order to marry for love. As for myself, I felt that a great change had taken place within me. I became more serious, I came to love being alone and reading books. I wanted to grow until I reached Gornov’s level: but reading a book, or conversing with young people, at home, or in society, I was dogged by a secret sorrow.

And agonizing as it was, I did not want to part with it. I liked to dream about Gornov and often sat up in bed until dawn, remembering down to the smallest details the time when I had been engaged. The more my fiancé’s individual nature became clear to me, the more I was convinced that a chasm lay between him and Yelena. Their union seemed to me to be impossible. I waited impatiently for a letter from Ryazan that might vindicate my hopes, but now that she no longer needed me, Yelena considered it unnecessary to write to me. Her maid would answer my frequent questions — “Is there any letter?” — by saying there were letters, but none addressed to me.

At the end of the summer, Gornov wrote to Misha, who read me the lines that concerned me: “What is your sister up to? Is she in good spirits? Kiss her little hand for me.”

previous installment
next installment
“It Didn’t Come Off” is a translation of “Не сошлись” (1867) by Ol’ga N. (Sophie Engelhardt).


Горнов уехал.

Наша размолвка наделала шума, и я стала на время предметом гостиных толков и любопытства. Каждый выводил свое заключение из развязки моего романа, но никто не догадался даже приблизительно об истине. Матери семейства называли меня эмансипированною и неохотно позволяли своим дочерям сближаться со мной. Все бросили в меня камень, за иcключением молодого пoколения, студентов и других заступников свободы чувства. Многие из них идеализировали меня и рассказывали с полною уверенностью, что я отказалась от выгодной партии, чтобы выйти замуж по cклонности. Что касается до меня, я чувствовала, что какой-то переворот совершился в моем характере. Я сделалась сериознее, полюбила уединение, книги. Мне хотелось дорасти до Горнова; но за книгой, в разговорах с молодежью, дома и в свете, меня преследовала тайная грусть.

И как она ни была мучительна, я бы не хотела с ней расстаться. Я любила мечтать о Горнове и часто сидела до рассвета на постели, вспоминая до малейших подробностей о том времени, когда я была невестой. Чем более разъяснялась для меня личность моего жениха, тем более я убеждалась, что между им и Еленой лежала бездна. Союз между ними казался мне невозможным. Я ждала с нетерпением письма из Рязани, которое подтвердило бы мои надежды, но Елена, не нуждаясь более во мне, нашла лишним ко мне писать. На мои частые вопросы «нет ли письма?» ее горничная отвечала, что письма есть, но не на мое имя.

В конце лета Горнов написал Мише, который мне прочел строки, относящиеся ко мне: «Чтó делает твоя сестра? Весела ли она? Счастлива ли? Поцелуй за меня ее маленькую ручку.»

It Didn’t Come Off (37)

September 18, 2017

“So you loved a certain gentleman…?”

“Yes… Well, his weak point was vanity. I managed to convince him that he had complete power over me, and in this way I made him into whatever I wanted him to be. And he was narrow-minded, crude, and opinionated…”

“What did you love him for, then?”

“I just loved him, that’s all. It was not easy to get along with him. Sometimes I felt like I could tear him to pieces, and meanwhile I’m smiling and looking into his eyes. But I always got my way in the end, and he all but prayed to me.”

Strange! For the first time Yelena left me disconcerted in an unpleasant way. I found her to be crude in her emotions, lacking in tact and sincerity. I was not a little surprised and hurt by her indifference to the shortcomings of my domestic life. She did not even ask how things were between maman and me or what price I had paid for my sacrifice. I hastened to return home.

“So I’ll be leaving Moscow soon; we probably won’t see each other,” said Yelena as she took leave of me.

“Where are you going?”

“To Ryazan, to visit an aunt of mine…”

Yelena gave me a meaningful smile.

“I’ll write to you often, and my maid will bring you the letters… she’s staying behind at the cottage.”

“Will you really write to me?”

“Word of honor.”

As she kissed me, she once again gave me her word of honor, and we parted.

Long after midnight I sat in my room, thinking about Yelena’s journey, while a dull but intolerable pain rose up in my heart. I would long be reluctant to call by its true name the emotion that had overpowered me so unexpectedly… I put my head down on my pillow and burst into tears.

previous installment
next installment
“It Didn’t Come Off” is a translation of “Не сошлись” (1867) by Ol’ga N. (Sophie Engelhardt).

— Так ты любила одного господина?..

— Да… Ну, так его слабая струна была самолюбие. Я его и убедила, что он имеет надо мной полное влияние, и таким образом делала из него все, что хотела. А он был ограничен, груб и своеволен…

— За что же ты его любила?

— Тaк, любила, да вот и все. Ладить с ним было нелeгко. Иногда, бывало, я бы, кажется, разорвала его в клочки, а сама улыбаюсь и гляжу ему в глаза. И дело кончалось всегда тем, что я добивалась своего; и он только что на меня не молился.

Странно! В первый раз Елена неприятно меня озадачивала. Я находила в ней грубость чувств, отсутствие такта, иcкренности. Немало меня удивило и оскорбило ее равнодушие к моим домашним недочетам. Она даже не спросила, в каких отношениях я была к maman и чем я пoплатилась за свое пожертвование. Я поспешила возвратиться домой.

— А я скоро уеду из Москвы; мы вероятно с тобой не увидимся, сказала Елена, прощаясь со мной.

— Куда ты едешь?

— В Рязань, к одной родственнице…

Елена значительно улыбнулась.

— Я буду к тебе часто писать, a письма доставит тебе моя горничная… она остается на даче.

— Ты в самом деле будешь ко мне писать?

— Честное слово.

Она повторила еще, целуя меня, честное слово, и мы расстались.

Долго за полночь сидела я в своей комнате, думая о поездке Елены, между тем как глухая, но нестерпимая боль поднималась в моем сердце. Не скоро решалась я назвать настоящим именем чувство, которое так неожиданно овладело мной… Я наклонилась лицом к подушке и заплакала навзрыд.

It Didn’t Come Off (36)

September 13, 2017

“And haven’t you forgotten me, Yelena?”

“What a question! Listen, you haven’t yet had a moment to tell me the details of your last meeting with Gornov. Was he upset? Tell me about how it went.”

The question struck me as indiscreet.

“I called it off in writing,” I replied.

“And what did he write back?”

“That I was free.”

“Surely that wasn’t all?”

“It was.”

Yelena became thoughtful and suddenly said,

“I’ve learned that he’s leaving for his Ryazan estate in a few days…”

I glanced at her traveling costume, and my heart tightened painfully.

“Yelena,” I asked her, “by what means can one win a man’s love?”

“Fichtre, ma petite, there’s nothing to it,” replied Yelena, smiling. “One must love him, and he will love in return.”

“It seems to me that’s not enough.”

“Of course it isn’t, if you limit yourself only to saying ‘I love you.’ But you study someone’s weak points and take whatever advantage you can from them. This one’s hobby-horse is vanity, that one’s is chivalry, and there he is in your hands… By the way, thank your cousin Varenka for losing her note at the pleasure garden…” — she laughed and went on: “Listen, three years ago I loved a certain gentleman…”

“You told me you had never been in love.”

“No, I told you I had never had any lovers, and I repeat that in that respect my conscience is as pure as a child’s.”

previous installment
next installment
“It Didn’t Come Off” is a translation of “Не сошлись” (1867) by Ol’ga N. (Sophie Engelhardt).

— А ты, Елена, не забыла меня?

— Какой вопрос! Послушай, ты еще не успела мне рассказать подробности твоего последнего свидания с Горновым. Он был огорчен? Расскажи, пожалуйста, как это было.

Вопрос мне показался нескромным.

— Я ему отказала письменно, отвечала я.

— А что же он тебе написал?

— Что я свободна.

— Неужели только?

— Только.

Елена задумалась и вдруг сказала:

— Я узнала, что он едет на днях в свое рязанское имение…

Я взглянула на ее дорожное платье, и сердце мое болезненно сжалось.

— Елена, спросила я, — какими средствами добиваются любви мужчины?

— Fichtre, ma рetitе, дело очень просто, отвечала, улыбаясь, Елена. — Надо его любить, вот и он полюбит.

— Мне кажется, этого недостаточно.

— Разумеется, недостаточно, если ты ограничишься одним словом: — я люблю. А ты изучи слабые стороны человека и извлеки из них возможную для себя пользу. У одного конек — самолюбие, у другого — рыцарство, вот он и в твоих руках… Кстати, поблагодари твою кузину Вареньку за то, что она потеряла свою запиcку в воксале… (она засмеялась и продолжала:) Послушай, три года тому назад я любила одного господина…

— Ты мне говорила, что ты никогда не любила.

— Нет, я тебе говорила, что у меня не было любовников, и повторяю, что в этом отношении моя совесть чиста, как у ребенка.

It Didn’t Come Off (35)

September 11, 2017


His passion for Yelena had Gornov so thoroughly in its power that he abandoned his usual activities and would spend entire days at her house. Misha saw them often and assured me that Gornov was not happy. The struggle between disillusionment and passion was indeed already beginning within him. Gornov was the most forgiving of mortals when it came to others’ faults, but Yelena’s vices elicited from him an involuntary moral revulsion. Gornov hated lies and boasting — Yelena boasted and lied; Gornov liked modesty in a woman — Yelena flaunted her cynicism; he liked simplicity — with her all was calculated.

I noticed myself that he was constantly upset. This tense state distracted him from his activities and his friends. It is true that he saw me fairly often, but a chasm lay between us, and our conversation was limited to abstractions.

Yelena did not write to me, nor did she seek an occasion to see me. For my part, I was sick and did not leave my room. Has she perhaps moved to Moscow? Has she fallen ill? — I thought, not admitting the possibility of any cooling on her part. In particular I was haunted day and night by the desire to know how things stood between her and Gornov. Finally I was drawn to see her, half-sick as I was, not by my former feeling for her, but by this agonizing desire.

I found her at her work: she was sewing new buttons onto a traveling costume.

“Ah! bonjour, ma petite chatte,” she said in an affectionate tone. “You have quite forgotten me.”

This reproach made an impression on me that was not favorable to Yelena. If either of us had the right to accuse the other of forgetfulness, then it was, of course, not her to whom the right belonged.

previous installment
next installment
“It Didn’t Come Off” is a translation of “Не сошлись” (1867) by Ol’ga N. (Sophie Engelhardt).


Страсть к Елене так овладела Горновым, что он бросил занятия и проводил целые дни у ней. Миша видал их часто и уверял, что Горнов не был счастлив. Действительно, в нем начиналась уже борьба разочарования со страстию. Горнов был самый снисходительный из смертных к чужим недостаткам, но пoрoки Елены внушали ему невольное нравственное отвращение. Горнов ненавидел ложь и хвастливость, — Елена хвастала и лгала; Горнов любил женcкую стыдливость: Елена щеголяла цинизмом; он любил простоту: в ней все было обдумано.

Я сама замечала, что он был постоянно раздражен. Это напряженное состояние отвлекло его от занятий и от друзей. Правда, что со мной он видался довольно часто, но между нами лежала бездна, и разговор ограничивался отвлеченностями.

Елена ко мне не писала и не искала случая со мной повидаться. С своей стороны я хворала и не выходила из своей комнаты. Уж не переехала ли она в Москву? не занемогла ли? думала я, не допуская возможности охлаждения с ее стороны. Меня в особенности преследовало день и ночь желание узнать, в каких отношениях она находилась к Горнову. Наконец, не прежнее мое чувство к ней, но это мучительное желание увлекло меня к ней, полубольную.

Я застала ее за работой: она пришивала новые пуговицы к дорожному платью.

— Аh! bonjour, mа реtitе chatte, сказала она своим ласковым тоном. — Ты меня совсем забыла.

Этот упрек прoизвел на меня впечатление, невыгодное для Елены. Если которая-нибудь из нас была вправе упрекать другую в забывчивости, то это право принадлежало, конечно, не ей.


September 10, 2017
  • Kaggsy compares one sentence in four translations of Dostoevsky’s Notes from Underground (Записки из подполья, 1864). The English passages she quotes come from this:

    — Да-с, но вот тут-то для меня и запятая! Господа, вы меня извините, что я зафилософствовался; тут сорок лет подполья! позвольте пофантазировать. Видите ли-с: рассудок, господа, есть вещь хорошая, это бесспорно, но рассудок есть только рассудок и удовлетворяет только рассудочной способности человека, а хотенье есть проявление всей жизни, то есть всей человеческой жизни, и с рассудком, и со всеми почесываниями. И хоть жизнь наша в этом проявлении выходит зачастую дрянцо, но все-таки жизнь, а не одно только извлечение квадратного корня.

    The word that gets translated as “scratching oneself,” “head-scratching(s),” and “funny itches” is почёсывания (pl. of почёсывание). I suppose “scratchings” or “acts of scratching” would be the most literal translations, but clearly all the translators found better (if interestingly different) options than those. The passage reminds me of Thomas More on the pleasures of the mind versus the pleasures of scratching oneself. I might go with MacAndrew here because I hear overtones of Utopia, though apart from that I join Kaggsy in liking Aplin’s “funny itches” (which plausibly echoes other things in Dostoevsky).

  • And speaking of translation, Lizok has advice on becoming a literary translator, meaning both how to become a professional (figure out what publishers want) and how to translate well from a linguistic and aesthetic point of view (read a lot). The more I try my hand at amateur translation, the more I see, to my sorrow, the truth of “translators are writers.”

Russian frequency dictionary

September 9, 2017

Here’s a useful resource I probably should have found long ago: a 2009 Russian frequency dictionary of the 20,004 most common words, based on the Russian national corpus. My thanks to O. A. Liashevskaia and S. A. Sharov for creating it, and to Wikipedia editor Atitarev for giving it a page there.

It Didn’t Come Off (34)

September 8, 2017

“This’ll be him telling me off but good for my daughter’s behavior too,” she remarked, and began to read aloud.

Gornov, knowing what awaited me, had done everything he could to prove to her that I had every right to take back my word, that I had given it without understanding what I was getting myself into, finally that he himself realized he would not be able to make me happy, and so on. Without finishing the letter, maman threw it down on the table.

“What a dunce!” she said. “That’s what he gets, the idiot! Another man would’ve yelled and screamed till she didn’t know which way was up. I’ll humiliate you, he’d say, I’ll drive away all your suitors; I’ll prove to the whole wide world that you disobeyed your mother. Men these days — nothing but wimps and weaklings!”

Maman liked the ways of high society, but in the family circle she was unrestrained in her choice of expressions. Finally I managed to hide myself away and read the note addressed to me.

“You are free, I release you from your word. I should have realized long ago that I loved you selfishly, but evidently it is impossible to love without being selfish. I was so happy that I failed to take your feelings into account. You need not fear either my hatred or my persistence. I shall spare you a new ordeal and take mercy on your kind heart. I say to you in my turn: do not be sad on my account. I shall come to terms with my sorrow, heavy though it be. It is painful to think that people will persecute you in my name, without realizing that you are not to blame for anything. Our coming together has surely brought neither of us joy, if it could never have come off. Allow me to kiss your hands farewell.”

This note and the letter to maman aroused in me a feeling of gratitude and sympathy approaching exaltation. I was constantly in a feverish state that gave me no opportunity to become entirely aware either of my cooling toward Yelena or of my indifference to domestic quarrels. Maman‘s wrath was as impossible to appease as that of Achilles. She told all our relatives one by one the story of my rupture with Gornov. Amid this turmoil, who should arrive but Madame Petitpierre.

“Oh, madame Petitpierre!” said maman. “We were too indulgent with her!”

Sometimes her voice would drop a full tone.

“Misha,” she would say scarcely audibly, “I’ve already managed to put two thousand into her trousseau — maybe some part of what’s been bought won’t go out of fashion before your wedding; might be you’ll stumble on a decent girl who’ll take the place of a daughter for me.”

previous installment
next installment
“It Didn’t Come Off” is a translation of “Не сошлись” (1867) by Ol’ga N. (Sophie Engelhardt).

— Хорошо, должно быть, он и меня отделывает за поведение дочки! заметила она и стала читать вслух.

Горнов, зная, чтó меня ожидает, старался всячески доказать ей, что я была в полном праве отказаться от своего слова, что я его дала, не понимая, на что иду, наконец, что он сам сознает невозможность составить мое счастье и т. д. Мaman, не кончив письма, бросила его на стол.

— Колпaк кaк есть! сказала она: — и поделом ему, дураку! Другой бы тaк прикрикнул, что она бы своих не узнала. Я, мол, тебя осрамлю, всех женихов отобью; всему белому свету докажу, что ты из материнского повиновения вышла. Кaкие теперь мужчины… тетеря на тетере!

Мaman любила светскость, но в семейном кружке не стеснялась в выражениях. Наконец, я успела скрыться и прочла записку, адресованную мне.

«Вы свободны, я вам возвращаю ваше слово. Мне бы давно следовало понять, что я вас люблю, как эгоист, но, видно, любить без эгоизма невозможно. Я был так счастлив, что не отдавал себе отчета в ваших чувствах. Не бойтесь ни моей ненависти, ни настойчивости. Я вас избавлю от нового испытания и пощажу ваше доброе сердце. В свою очередь, я вам скажу: не грустите обо мне. Я слажу с своим горем, как оно ни тяжело. Больно подумать, что вас будут преследовать моим именем, не понимая, что вы ни в чем не виноваты. Не на радость же мы с вами сошлись. Позвольте мне поцеловать на прощание ваши руки.»

Эта запиcка и письмо к maman возбудили во мне благодарность и сожаление, доходящие до экзальтации. Я находилась постоянно в лихорадочном состоянии, которое не давало мне возможности сознавать вполне ни моего охлаждения к Елене, ни равнодушия к домашним дрязгам. Гнев maman был неукротим, как Ахиллесов гнев. Всем родственникам рассказывала она поочередно историю моей размолвки с Горновым. На эту суматоху пoспела и мадам Петипьер.

— А! мадам Петипьер, cказала maman; — мы ее слишком баловали!

Иногда ее голос упадал на целый тон.

— Миша, говорила она едва слышно, — я уже успела ухлопaть две тысячи на приданое, — может быть, кое-что из купленных вещей не выйдет из моды до твоей свадьбы; авось ты нападешь на порядочную девушку, которая мне заменит дочь.