Skip to content

Phrases new to me: вот Бог, а вот порог

January 14, 2022

For days I was thinking about why opera libretti are so much rarer on the internet than novels and short stories and poems. I’d gone through lots of cultural and economic reasons why Lev Mei’s play The Maid of Pskov (Псковитянка, 1849–59) is easy to find, but the libretto of Nikolai Rimsky-Korsakov’s opera The Maid of Pskov (Псковитянка, 1873, 3rd version 1894) isn’t, even though I’d guess people now remember Mei’s play mainly because of the opera, and both are in the public domain.

But there are more libretti out there than I thought, and the trick is to search for words sung instead of titles. “Maid of Pskov libretto” and “Псковитянка либретто” only got me synopses, but “постойте образумьтесь” took me to what I was looking for right away. The same trick works for nineteenth-century journals, if you’re lucky enough to know a fragment of the text you’re trying to find. The linked site, operalib.eu, has lots of Russian libretti in elegant formats. If you prefer a clean site and text with no bells and whistles, libretto-oper.ru is also nice, albeit with a smaller selection.

I noticed “вот (тебе) Бог, а вот (и) порог,” a rhyming phrase that literally means “there’s God (for you), and there’s the threshold (too),” but really means “don’t let the door hit you on your way out,” in two pretty different places this week.

In the opera The Maid of Pskov, just before Tucha and his men sing patriotically about laying down their lives for Pskov in futile resistance against Ivan the Terrible, Prince Tokmakov (even though he disagrees with Tucha and wants to avoid provoking Ivan), says to the villainous Matuta, “Matuta! You are a servant neither to Pskov nor to Tsar Ivan Vasilievich! There’s God, and there’s the threshold, boyar!” (act 1, scene 2, 1:01:33).

And Dmitry Nagiyev, playing himself in the October 2020 finale of Kitchen: The War for the Hotel, says the same phrase (with порох for порог to rhyme with the usual pronunciation of Бог) to dismiss his daughter’s erstwhile suitor (Кухня: Война за отель, season 2, episode 21, 18:43).

In Ushakov it says people used to say this pointing first at an icon, then at the door, which makes sense. It comes up in an 1841 Nekrasov vaudeville, Turgenev short stories from 1855 and 1876, and Dostoevskii’s notes for A Raw Youth (Подросток, 1875).

“What Is Time?”

January 4, 2022

Browsing through the Dostoevskii brothers’ journal Time, you can see there was a bit of a vogue for American poetry on the eve of the U.S. Civil War. In 1861 their very first issue had (along with “A Fallen but Charming Creature” and the beginning of The Insulted and the Injured) V. Kostomarov’s translation of Longfellow’s “The Slave’s Dream” (1842), given the title “The Negro’s Dream” (Сон негра) in the table of contents, but “The Negro Slave’s Dream” (Сон негра-невольника) in the text. Volume two had a poem by Lev Mei with the intriguing title “Time (A Thought by a North American Poet of Unknown Name)” (Время [Мысль неизвестного по имени северо-американского поэта]). I was curious what this was and whether it was a real poet, and all my questions were answered by this fantastic 2007 post by Vitaliy Simankov.

As you’ll see there if you read Russian, Mei’s poem is a free translation of “What Is Time?” (c. 1823?) by the real but obscure Joshua Marsden (1777–1837). He was born in England but earned the “North American” by traveling the Atlantic coast from New Brunswick to Bermuda preaching Methodism. As Simankov says in a 2012 comment, it would be interesting to know “where Mei got the original from, and with it his information about the poem’s North American provenance.”

Mei changes quite a bit—for one thing, when the title is “Time” instead of “What Is Time?” it takes longer to figure out what question the poet is asking a series of living and dead people and things. In Marsden’s original poem, the ten stanzas have the poet putting the same question to “an aged man,” “the ancient, venerable dead,” “a dying sinner,” ”the golden Sun and silver spheres,” “the Seasons,” “a spirit lost,” “my dial,” “my Bible,” “old father Time himself,” and “the mighty Angel.” People are a minority of those surveyed, living people doubly so.

Mei has nine stanzas, the first three of which are about several categories of “the living.” When the poet asks the question of “the dead” in stanza 4, I thought we were going to get a series of equal weight, but the asymmetry is almost funny: it quickly turns out that the dead are silent, and he switches to asking inanimate, celestial, and supernatural things in stanzas 5–9.

This is an English question rather than a Russian one, but what kind of dial is Marsden talking about in stanza 7?

Of things inanimate, my dial I
Consulted, and it made me this reply;
“Time is the season fair of living well,
The path of glory, or the path of hell.”

Is it just a watch, and “of” means “out of the inanimate things I might have asked”? I can see why a timepiece might be what you’d ask about time, but I don’t see why this would be its answer. At first I took “of” differently (“I consulted my dial about inanimate things”) and couldn’t make much sense of “dial” then. The OED has 1830s/1840s examples of “dial” in figurative senses that would have stumped me (“We men may serve as flower-dials for beings of a higher order” and “the shepherd’s calendar, and the one o’clock, the very dial of poetry”).

It’s been a Mei-intensive week for me, as I’ve also been listening to The Maid of Pskov (Псковитянка, 1873, but better known in its third version, 1894), the Rimsky-Korsakov opera based on his 1849–59 play.

Three cheers for librarians!

December 12, 2021

Thanks to some wonderful librarians at Interlibrary Loan, I now have the 1880 text of Nadezhda Khvoshchinskaia’s “The Meeting” (Свидание), which I believe was the last published in her lifetime!

The first two things I checked match the posthumous 1892 text rather than the original 1879 journal publication: Tabaev’s progressive friends teach, treat patients, and preach, and at a key moment Alexandra Sergeyevna says “c’est donc sa fille.”

I am curious what I’ll find when I compare the passages with different amounts of free indirect discourse. Barring some new information (like finding a ton of obvious errors in the 1880 text, or a Khvoshchinskaia scholar telling me this edition isn’t reliable for some non-obvious reason), I’ll probably use this as the basis for the Russian half of the dual-language e-book version of “The Meeting.”

The Meeting (60)

October 10, 2021

Alexandra Sergeyevna got up late, later than usual. The girl gave her some coffee that had clearly been made by an inexperienced hand.

“Has she already left?” asked Alexandra Sergeyevna.

“Earlier than the gentleman, ma’am,” replied the girl, understanding to whom the question referred.

“Earlier? What about the samovar? He must have left without…”

“No, ma’am, how could that be! I put it out and made tea; everything was just as it should be. He was even quite satisfied himself and said he liked it… He told me to give you his respects and left this note for you. I ran to the village to get him a cab…”

Alexandra Sergeyevna read what turned out to be a page torn from a notebook. The presence of a witness made her feel constrained, but no matter how hard she tried to seem indifferent, her face showed something that caused the maid to laugh sympathetically.

“What is it?” asked Alexandra Sergeyevna.

“Nothing, ma’am… it’s fine weather.”

“A child! Happy about the weather…”

Time passed without her noticing—on the balcony, where the memory of the first minutes, the first hints fluttered through the air; at the table where he had drunk “to our meeting…!”

“Life is good…” she thought, trying to remember a certain poem: “it might be his poem, which means it’s particularly important to remember it and write to him…”

She unlocked a chest of drawers and got out her official papers, pawn tickets, promissory notes, read them, counted and recounted them; then she lay down on the couch, reading a novel, and finally asked for something to eat.

A droshky stopped at the porch. She was alarmed… Could it be him again? Had he come back? Had he been unable to leave? Could it be…? And she was wearing a blouse! A plain blouse for the first time all summer…! Alexandra Sergeyevna had already jumped up to run and hide in her bedroom, abandoning her lunch, when Anna Vasilyevna walked in.

“It’s you…? What a fright you gave me. What made you decide to come home so early? And in a droshky, no less?”

“Yes, that’s right,” Anna Vasilyevna replied.

Without taking off her cloak, she sat down. She seemed very tired; she poured some water into Alexandra Sergeyevna’s glass and drank it.

“I’m sorry,” she said, realizing she had been impolite from the surprise with which the other woman looked at her.

However, this was not merely surprise. Since the previous day, Alexandra Sergeyevna had been feeling a strange feeling. Altasov had paid too much attention to this woman when he looked at her. She is nearly forty, but fresh as a twenty-year-old. She is a peasant, of course… uneducated, of course; but then what is it that they need…! Of course, he had nevertheless preferred… But then it might be about money… Alexandra Sergeyevna did not mind people being calculating. To be calculating is the most ordinary thing and there is no way around it, and in the end it is no business of hers what calculations Altasov might be making! Calculate all day long, and you can still miscalculate. But this woman had become hateful to her. She had risen a bit abruptly, makes herself part of the conversation. A person like that in the house…! Then too she has suffered a misfortune. One could ignore it entirely, of course, but any misfortune is always awkward; it distracts people from their daily tasks and puts those around them in an awkward position… What should be done with her…?

Alexandra Sergeyevna glanced again at the figure seated at the table and continued to eat her lunch in silence.

Anna Vasilyevna finished resting and got up.

“I came to tell you,” she said, “I’ve taken care of things there. The rooms are tidy and locked up; the key is with the caretaker in case there’s some misfortune, God forbid. I told all the girls not to come anymore until I tell them to or… We’ll see what happens. So they took away their embroidery hoops and their books; it’s all done. They won’t be bothering you…”

“What does this mean?” Alexandra Sergeyevna interrupted her.

“I’m leaving. I came to say goodbye and get a few things from your house.”

“I see, that’s what this is about,” said Alexandra Sergeyevna, as if to herself. “What made you decide so abruptly? And did you think about the position you are leaving me in? It does not look right, after so many years, at the drop of a hat…”

“I have no choice.”

“I shall not try to keep you. Where do you intend to go?”

“To St. Petersburg.”

“Is that so…? For long?”

“I don’t know.”

“You won’t return, of course; St. Petersburg is an entertaining place. You will find some occupation there.”

“I don’t know how to do anything, Alexandra Sergeyevna.”

“Oh, you’ll manage! You are of course hoping to find a comfortable situation in an affluent home. Only be careful not to set your hopes too high. If not as a housekeeper, you will find some other way to make yourself useful…”

She stopped talking, unable to help herself. There was no answer.

“Farewell, Alexandra Sergeyevna,” Anna Vasilyevna said after a minute.

Alexandra Sergeyevna quickly got to her feet.

“Farewell. I wish you every happiness… Thank you all the same: I found you satisfactory.”

She offered her her hand.

“Do you need any money?” she asked, as if she had suddenly remembered. “I believe I paid for your last month…”

“No, I don’t,” Anna Vasilyevna replied, and she left.

Alexandra Sergeyevna waited until she heard the droshky drive off, lit a cigarette, and went out onto the balcony. She kept remembering fragments of poems. It occurred to her that it was actually rather difficult to find a woman, and she tried to think whom she… And in St. Petersburg, that person would of course not cross her threshold, neither mother nor daughter…

The setting sun enveloped the town in a golden fog. Smoke rose over the train platform in fiery lilac clouds. Suddenly a whistle sounded, then the pounding of feet; the smoke flew across the sky in an undulating line; the St. Petersburg train had gone…


previous | first installment (this is the end of the story)
“The Meeting” is a translation of “Свидание” (1879) by Nadezhda Khvoshchinskaia.


Александра Сергеевна встала поздно, позднее обыкновенного. Девочка подала ей кофе, заметно приготовленный неискусной рукою.

— Разве уж ушла? спросила Александра Сергеевна.

— Раньше барина-с, отвечала девочка, поняв, о ком спрашивали.

— Раньше? А как же самовар? Стало быть, он, так, голодный…

— Нет-с, как можно. Я подала, заварила! все честь-честью. Даже они очень довольны были, хвалили… Приказали вам кланяться и вот записку вам оставили. Я ему за извозчиком в слободу бегала…

Александра Сергеевна читала листок, вырванный из записной книжки. Присутствие свидетельницы ее стесняло, но, как ни старалась она казаться равнодушной, лицо ее выразило нечто такое, что камеристка сочувственно засмеялась.

— Что ты? спросила Александра Сергеевна.

— Так-с… Погода прекрасная.

— Дитя! радуется погоде…

Время шло для нее незаметно — на балконе, где летали воспоминания первых минут, первых намеков; у стола, где он пил «за наше свидание!..»

«Жизнь хороша…» подумала она, стараясь припомнить какое-то стихотворение: «может быть, его стихотворение, почему особенно необходимо припомнить и написать ему»…

Она отперла комод, достала деловые бумаги, ломбардные билеты, векселя, читала, считала и пересчитывала; потом прилегла на диване, читая роман, и, наконец, спросила кушать.

У крыльца остановились дрожки. Она встревожилась… Не он ли опять? Воротился? Не мог уехать? Неужели?.. А она — в блузе! В блузе, в первый раз во все лето!.. Александра Сергеевна уж вскочила, чтоб скрыться в спальню, оставляя обед, когда вошла Анна Васильевна.

— Это вы?.. Как вы меня напугали. Что это вам вздумалось так рано домой? И даже в дрожках?

— Да, я приехала, отвечала Анна Васильевна.

Она не снимала бурнуса и села. Она, казалось, очень устала, налила себе воды в стакан Александры Сергеевны и выпила.

— Извините, сказала она, заметив свою неучтивость по удивлению, с которым на нее смотрели.

Впрочем, это было не одно удивление. Со вчерашнего дня, Александра Сергеевна испытывала странное чувство. Алтасов слишком внимательно смотрел на эту женщину. Ей под сорок, а она свежа каке двадцатилетняя. Конечно, крестьянка… Конечно, необразована; но ведь им что нужно!.. Конечно, он все-таки предпочел… Но ведь тут есть и рассчет… Александра Сергеевна не смущалась «рассчетом». Расчет — самая обыкновенная вещь и без него нельзя, и, наконец — нет ей дела, какие там рассчеты у Алтасова! Можно и рассчитывать, да просчитаться… Но эта женщина стала ненавистна. Как-то вдруг поднялась она, разговаривает. Этакая особа в доме… Потом — у нее несчастье. Конечно, можно совершенно его игнорировать, но всякое несчастье всегда неудобно; оно отвлекает людей от порядка, а окружающих ставит в неловкое положение… Что с ней делать?

Александра Сергеевна еще раз бросила взор на эту фигуру, усевшуюся у стола, и безмолвно продолжала обедать.

Анна Васильевна отдохнула и встала.

— Я вам пришла сказать, заговорила она: — я там распорядилась. Комнаты убраны и заперты: ключ у дворника, на случай, не дай Бог, несчастья. Девочкам я всем сказала, чтоб больше не приходили, покуда я сама не повещу, или… увидим, что будет. Они и пяльцы, и книги свои разобрали: все. Беспокоить вас не будут…

— Что это значит? прервала Александра Сергеевна.

— Я уезжаю. Пришла к вам проститься и взять тут кое-что.

— Вот, это главное… сказала Александра Сергеевна, будто про себя. — Как же вы так проворно решились? А подумали вы, в каком вы меня оставляете положении? Это неблаговидно-с, после стольких лет, вдруг, с бухты-барахты…

— Мне нельзя иначе.

— Я и не удерживаю вас. Куда же вы намерены?

— В Петербург.

— Да?.. Надолго?

— Не знаю.

— Уж, конечно, не воротитесь: Петербург место веселое; найдете себе занятие.

— Я ничего не умею, Александра Сергеевна.

— О, сумеете. Конечно, надеетесь устроить себя широко, в богатом доме. Только вот что: не обманитесь в надеждах. Разве не хозяйством, а чем другим прислужитесь…

Она неловко замолкла… Ей не отвечали.

— Прощайте, Александра Сергеевна, сказала чрез минуту Анна Васильевна.

Александра Сергеевна поспешно встала.

— Прощайте. Желаю счастья… Все-таки, благодарю: я была вами довольна.

Она подала ей руку.

— Не нужно ли денег? спросила она, вдруг будто спохватившись. — Кажется, я заплатила вам за последний месяц…

— Нет, не нужно, отвечала Анна Васильевна и вышла.

Александра Сергеевна подождала, пока прогремели дрожки, зажгла пахитоску и вышла на балкон. Ей все вспоминались разные стихи. Кстати, она подумала, что все-таки затруднительно найти какую-нибудь женщину, и припоминала, кого бы… А в Петербурге эта особа уж, конечно, не переступит ее порога: и маменька, и дочка…

Заходящее солнце застлало город золотым туманом. Над дебаркадером поднимался дым огненно-лиловыми клубами. Вдруг раздался свисток, затем тяжелый топот; дым полетел по небу волнующейся полоской; петербургский поезд отошел…

Why did Panaeva fall out of the canon?

September 30, 2021

Punctured Lines has an excerpt from Margarita Vaysman’s chapter on Avdot’ia Panaeva, my favorite Russian memoirist (see translated excerpts on Kostomarov, slavery, slavery again, and slavery again):

Avdot’ia Panaeva’s literary fate—a successful and popular female writer demoted to the status of the “muse” of her more successful male partner—is hardly unique. It could even be considered perversely fortunate: many key female players of the mid-nineteenth-century Russian literary scene such as Evgeniia Tur, the Khvoschchinskaia sisters, or Maria Zhukova, are only now being re-introduced to Russian literary history and contemporary readers. However, Panaeva’s fall from literary grace also offers an insight into the history of the reception of Russian nineteenth-century metafiction in the twentieth and twenty-first centuries. The heightened self-reflexivity of her texts, notably Zhenskaia dolia [A Woman’s Lot], did not conform to the generally held perceptions of how a realist novel should function discursively and had therefore sped up her disappearance from the canon.

It’s not the only time Nekrasov personally overshadowed a woman writer he had himself helped elevate. On the other hand, you could also see Panaeva’s story as her overshadowing her legal husband, the minor writer Ivan Panaev; a lot more people read her memoirs than his, and I bet the same is true of their fiction. And you could even throw in Nekrasov’s fiction, maybe. I don’t know that many people who have read Panaeva’s The Talnikov Family (Семейство Тальниковых, 1848) or A Woman’s Lot (Женская доля, 1862, part 1, part 2), but more than have read Nekrasov’s The Life and Adventures of Tikhon Trostnikov (Жизнь и похождения Тихона Тростникова, 1843–48).

Vaysman’s whole book looks at metafiction in one novel each by Panaeva, Nikolai Chernyshevskii, and (the description breaks my heart) “the forgotten reactionary conservative Alexei Pisemskii.” Before this post I had 40 posts categorized under “Chernyshevskii,” 12 under “Panaeva” (to 53 for “Nekrasov” and 5 for “Panaev”), and 101 under “Pisemskii,” so as you might guess, I’m looking forward to reading the rest of the book. Is this the metafiction angle on Pisemskii?

The Meeting (59)

September 29, 2021

The silence lasted a long time. Through the open window came a church bell sounding the call to worship and the rustling of a nearby orchard. The clock struck seven. Anna Vasilyevna looked around at her untidy room.

“Are your students coming?” asked Sasha.

“Yes, soon.”

“Listen…”

“What is it, my dear?”

“Was this the money you were planning to use to start a school?”

“Yes, the two of us together…”

“No, that’s impossible. I don’t want to. I can’t.”

“If that’s how you feel. But in that case what…”

“I’ve worked it out… Living here isn’t too bad for you? Not that awful?”

She did not wait for an answer and went on.

“You’re used to it. So why change? Stay here in this house and leave things as they are.”

“What? But what about you, Sasha?” cried Anna Vasilyevna. “I mean, you could stay a day or two for the time being, but for me to let you…”

“Hold on! What gave you the idea that I was going to stay here? To be under the thumb of that old maid, your old bat of a sister-in-law? I don’t even want to see her stupid face…”

“Don’t shout…”

“No, I’m going to…! You can live here, live like you did before, but I’m leaving!”

“Where will you go?”

Sasha looked at her and took herself in hand.

“Do forgive me, mama. Honestly, I can’t… Forgive me…”

She walked over, perched on the arm of the old armchair, and gave her mother a hug. Her mother pressed herself against her.

“How lovely,” Sasha went on, stroking her hair, “how can it be, not a single gray hair…! Well, listen, dearest. You spoke of working. I want to work too. Only not here. In earshot of that old witch… all right, I won’t shout, I won’t…! Let me go.”

“Where?”

“I’ve worked it out: to St. Petersburg. Masha Golitseva is going there to take courses; I’ll go with her, and she and I will live together. That’s what everyone does; perhaps you haven’t heard? Absolutely everyone does that. And this note of mine will come in handy. I’ll live off it and also earn my own money like you… I mean, you set an example…! I’ll give lessons. I’m excellent at languages, English, French. And you should hear me play piano, mama! You don’t have one here or I’d give you a concert right now…”

“My life…!” said Anna Vasilyevna.

“Stop, that hurts: the buttons… You see how wonderful it will be; you work here, and I’ll work there…”

“And we’ll see each other there,” her mother finished for her, coming alive.

“Oh, of course, come and visit me. Maybe the witch will let you go. We’ll see St. Petersburg…”

Her mother wrapped both arms around her.

“Only please don’t cry. I can’t bear when there are tears… it’s not good for me. And think, what is there to cry about? You say you… love me, why should I have to sink without a trace in the middle of nowhere? I’m young and talented and have a little of my own—there’s no need to bow and scrape… Oh, you do as you like, I’m leaving!”

“Well…” said Anna Vasilyevna.

“Will you let me go?”

Anna Vasilyevna looked at her and said nothing.

“Such egotism!” cried the young woman. “Call this love! This, love! ‘This is how I want things to be, so you have to debase yourself and wither and die.’”

“So be it. Go,” her mother interrupted her.

Sasha threw herself into her arms.

“There’s a good girl!” she cried, jumping up and down. “Hurrah, I’m going to St. Petersburg! Mama, how happy I am, simply overjoyed! You cannot imagine how happy I am!”

“So be it,” Anna Vasilyevna said again. “The Lord be with you.”

“Then farewell! It has to be now. The Moscow train is at nine. I have to catch Masha while she’s still in Moscow. It’s a good thing I didn’t undo my suitcase… I brought you a batiste head scarf—no time to get it out.”

“Keep it, you need it more.”

“Of course. Give me some tea, I’ll fix my hair and I’ll just make it… And tell the lady of the house that I did not wish to meet her…”

She left, wrote that she was settled, going to courses, giving lessons, she wasn’t bored, she had found some good people; then she started sending orders to the school for work, sending money to her mother…


“Lord, what is this?” cried Anna Vasilyevna, sitting up suddenly on the bench in the kitchen.

She had been awakened by the sun shining in through the window.


previous | nextfirst installment
“The Meeting” is a translation of “Свидание” (1879) by Nadezhda Khvoshchinskaia.


Молчание было долгое. В отворенное окно слышался благовест и шелест ближнего сада. Часы пробили семь. Анна Васильевна оглянулась на свою неубранную комнату.

— Ученицы придут? спросила Саша.

— Да, скоро.

— Послушайте…

— Что, милая?

— Вы, вот, на эти деньги думали школу завести?

— Да, мы бы с тобой вместе…

— Нет, это невозможно. Я не хочу. Я не могу.

— Как хочешь. Только как же в таком случае…

— Я придумала… Вам здесь не очень скверно жить? не очень противно?

Она не дождалась ответа и продолжала.

— Вы уж привыкли. Так зачем и менять? останьтесь, как есть, здесь в доме.

— Что? Но как же ты-то, Саша? вскричала Анна Васильевна. — Ну, день. два пробыть покуда, но чтоб я тебя допустила…

— Постойте, постойте! Да с чего вы взяли, что я собираюсь здесь остаться? У стаpoй девки этой, у чудихи, невестушки вашей в подданстве? да я видеть ее не хочу, рожи ее…

— Не кричи…

— Нет, буду кричать!.. Вы можете здесь жить и — живите как жили, а я уйду!

— Куда?

Саша удержалась, взглянув на нее.

— Ну, мамаша, простите меня. Право, я этого не могу… Вы простите…

Она подошла, присела на ручку старого кресла и обняла мать. Та припала к ней.

— Милая какая, продолжала Саша, гладя ее по волосам; — каково это — и седых нет!.. Ну, милая, слушайте. Вы говорили — трудиться. Я тоже хочу трудиться. Только здесь — не хочу. На слуху у этой старой ведьмы… ну, не буду, не кричу!.. Отпустите меня.

— Куда?

— Я придумала: в Петербург. Маша Голицева едет слушать курсы; поеду с ней и жить будем вместе. Так все живут; вы, может быть, не слыхали? решительно все. Вот бидет мой и кстати… Проживу и еще заработаю, как вы… Ведь вы — пример!.. буду давать уроки. Я отлично знаю языки, английский, французский. А как я играю на фортепиано, мамаша! Нет его тут у вас, я бы вам сейчас концерт…

— Жизнь моя… выговорила Анна Васильевна.

— Постойте, больно: пуговицы… Видите, это чудесно будет; вы здесь трудитесь, я — там…

— А там и повидаемся, досказала мать, оживая.

— Уж, конечно, приезжайте ко мне. Ведьма-то, авось, вас отпустит. Петербург будем смотреть…

Мать обхватила ее обеими руками.

— Только, пожалуйста, не плачьте. Я никак не могу, когда слезы… мне вредно. Подумайте, о чем плакать? Вы меня, говорите, любите, за что же мне глохнуть, пропадать? Молода, талантлива, есть свое — кланяться не за чем… [1912–13 text: кланяться не за чем. | 1987 and 1991 text: кланяться незачем.] А, как хотите, я уеду!

— Что же… сказала Анна Васильевна.

— Отпускаете?

Анна Васильевна глядела на нее и молчала.

— Ну, эгоизм! вскричала девушка. — А называют — любовь! Это — любовь! «Мне так угодно — и унижайся, чахни, умирай!»

— Бог с тобой, поезжай, прервала мать.

Саша бросилась ей на шею.

— Вот умница! вскричала она, прыгая. — Ура, в Петербург еду! Мамаша моя, как я рада, как я счастлива! Вы и не вообразите, как я счастлива!

— Господь с тобой, повторила Анна Васильевна.

— Так и прощайте. Это надо сейчас. Московский поезд в девять. Надо застать Машу еще в Москве. Хорошо, что я не развязала чемодана… Я вам везла батистовый платок — доставать некогда.

— Оставь себе; тебе нужнее.

— Конечно. Дайте же мне чаю, я перечешусь! и только что поспею… А барыне вашей скажите, что я ее знать не захотела…

Она уехала, писала, что устроилась, слушает курсы, дает уроки, не скучает, нашла добрых людей; потом стала присылать заказы работ в школу, присылала деньги матери…


— Господи, что же это? вскричала Анна Васильевна, вскакивая на кухонной лавке.

Ее разбудило солнце, блеснувшее в окно.


The Meeting (58)

September 27, 2021

“You look, and I’ll write. How did you come to live in such an odd part of the house?”

“The school, you know, darling…”

“What of it? There must still be a free room somewhere?”

“Only this one, my joy.”

“What, that’s all? It’s such a huge house.”

“The house is Alexandra Sergeyevna’s. This will be enough room for you and me for now,” added Anna Vasilyevna.

“What, why?”

“You know why: I live in her house.”

“Right, I know, as a housekeeper and cook. But I think that’s enough of that.”

“Of course; we’ll start our own school…”

“What’s that?”

Her mother repeated what she had said.

“Why would we do that? I don’t want any part of your school! You have the right to live in this house, so just live here! And me with you! What’s this about schools? What good is a penny-ante idea like that? You lived the way you wanted to when I was gone, the kitchen and the teaching… but to lock up your daughter—no, thank you kindly…! You might have had some financial arrangement with that lady—you’re related to her through your husband, but I’m not about to call her aunt, am I?—so you split the expenses, so now I think you can stop scrimping and saving; you have a daughter, do that for her. I am eighteen, I won’t be young much longer, and I’ve done enough time in prison as it is…”

Anna Vasilyevna felt as if everything around her was coming unmoored.

“You thought it was easy? No hat, no gloves either—wait until you send something! Can’t so much as wager a box of chocolates! It was awful! The shame! You don’t understand, it’s all right for you! Now at least I have a chance for a regular life, and you’re planning all these schools! I don’t want to! The house isn’t yours, then rent a different one! We can go to the village—we have a village—and in the winter we can go to Moscow, to St. Petersburg…”

Anna Vasilyevna was paler than the wall.

“Sasha,” she said, “we don’t have anything.”

“What do you mean we don’t have anything? Come on, I’m not a small child, I know the law. You did inherit something from your husband?”

“Sasha, you keep saying ‘your husband’: he is your father.”

“Yes, indeed, but he was the gentleman Mr. Tabaev, and I’m plain old Miss Oreshkova. But never mind that. You are Mrs. Tabaeva and got what was coming to you.”

“I didn’t get anything.”

“What? So you got swindled?”

“No one swindled me out of anything. I’m the one who didn’t take anything,” she shouted and burst into tears.

Sasha went over to her. She looked at her mother in surprise, awkwardly touched her shoulder, embarrassed, rather frightened. She could not say a word, nor did she know what to say; this was the first time she saw such… such strange behavior. She actually shrugged.

“I don’t understand a thing,” she said finally.

Anna Vasilyevna suddenly stood up.

“My darling, you know what I did, what I was… what am I to do, show you how much I repent…”

“There’s no need for that,” objected Sasha. “There are thousands like you.”

“Only, do you see,” her mother went on, “those thousands… God will forgive them all, but their conscience must… I always used to laugh about it with him, I know people said that I was a ruthless schemer without a care in the world… God grant you should love someone so much, Sasha…! I could take any criticism, but when I thought, what, am I going to take money in exchange for loving him…? My God! Lord, do not send so great a shame to my worst enemy! I said I don’t want anything. And I don’t have anything. I was taken from a peasant hut; I am a worker, and I’ve worked all my life, and I will work for the rest of my life for as long as I have the strength. God said that’s how it should be. That’s what honest people told me. And if he, your father, did have something, he was ready to give the shirt off his back…”

“That much I know. So in memory of him you gave the shirt off yours.”

She abruptly started walking around the room; tears shone in her beautiful eyes.

“Only what did I do to make you abandon me? Well?” she asked, stopping in front of her mother. “They say I’m your only daughter; couldn’t you have thought about me a tiny bit…? How could you, how dare you do such a thing, what gave you the right to forget about me? You don’t need it? I do! You didn’t want it? I do! What did I do to deserve to be poor thanks to you?”

“For heaven’s sake, Sasha, you’re not poor! I don’t have anything, but you… here… Your father…”

She reached for her box and got the note. Sasha took it and grew thoughtful. Both were silent.


previous | nextfirst installment
“The Meeting” is a translation of “Свидание” (1879) by Nadezhda Khvoshchinskaia.


— Вы покуда смотрите, а я буду писать. Да что у вас — какое странное жилье.

— Ты знаешь, голубчик, школа…

— Ну, что же, все же есть какая-нибудь свободная комната.

— Только эта, моя радость.

— Как, только? такой громадный дом.

— Дом Александры Сергеевны. Мы с тобой покуда тут поместимся, прибавила Анна Васильевна.

— Зачем?

— Ты знаешь, зачем: я живу у нее.

— Ну, знаю, экономкой, кухаркой. Но теперь-то уж, я думаю, довольно.

— Конечно; мы заведем свою школу…

— Что такое?

Мать повторила.

— Это зачем? Я вовсе не хочу вашей школы! Вы имеете право жить в доме — и живите! и я при вас! Что за школы такие? Что за расчет грошевой? Ну, без меня вы как хотели, так жили, и кухня, и педагогия… но запереть дочь — нет, благодарю покорно!.. У вас, может, был какой-нибудь денежный рассчет с этой госпожой — вы ей родня по мужу, но ведь я-то ее тетенькой звать не стану! — Ну, расходы вы держали пополам, так теперь, полагаю, можно перестать скупиться: дочь есть, для нее. Мне восьмнадцать лет, недолго осталось молодости: я и то в тюрьме высидела…

Анне Васильевне казалось, что все кругом плывет и шатается.

— Вы думали, бывало легко? Ни шляпки, ни перчаток, дожидайся, когда вы пришлете! пари нельзя подержать на какую-нибудь коробку конфект! Ужас! стыд! Вы этого не понимаете, вам хорошо! Теперь-то, по крайней мере, можно жить, а вы затеваете еще школы какие-то! Не хочу! Не ваш этот дом — наймите другой! едем в деревню, у нас есть деревня — a зимой в Москву, в Петербург…

Анна Васильевна была бледнее стены.

— Саша, сказала она: [1879 text restored; 1892 text: сказала она!] — у нас ничего нет.

— Как, ничего? Помилуйте, я не маленький ребенок, я знаю закон. Вы получили же после вашего мужа?

— Саша, ты все говоришь «ваш муж», он тебе отец.

— Да-с, но он был господин Табаев, а я — мещанка Орешкова. Но это оставим. Вы — госпожа Табаева и свое получили.

— Я ничего не получила.

— Как? Так вас провели?

— Никто меня не провел, я сама ничего не взяла, вскричала она и зарыдала.

Саша подошла к ней. Она удивленно смотрела на мать, неловко дотронулась до ее плеча, сконфуженная, немного испуганная. Сказать она ничего не могла и не умела: она в первый раз видела такие… странности. Она даже пожала плечами.

— Я ничего не понимаю, сказала она наконец.

Анна Васильевна вдруг встала.

— Голубчик мой, ты знаешь, кто я была, что я была… что ж — мне, каяться перед тобою…

— Совсем это не нужно, возразила Саша: — что вы были — тысячи таких.

— Только, видишь что, продолжала мать: — тысячи эти… Бог всех простит, но совесть должна быть… Я все, бывало, перед ним смеюсь. Знаю, про меня говорили, что я беззаботна, безжалостна… Дай Бог тебе так любить, Саша!.. Я всякое осуждение могла вынести, но когда подумала: что же это — я деньги возьму за то, что любила? Боже мой, Господи, не пошли врагу моему такого стыда! Я сказала: не хочу ничего. И нет у меня ничего. Я из избы взята; я работница, и век работала, и век буду работать, покуда сил хватит. Так Бог велел. Так честные люди говорили. А он, твой отец, если и имел что — последнюю рубашку был готов отдать…

— Это я знаю. Значит, вы, в память о нем, остались без рубашки.

Она порывисто заходила по комнате; на ее прелестных глазах сверкнули слезы.

— Только за что же вы меня-то также оставили? А? спросила она, остановясь перед матерью. — Говорят, я дочка у вас единственная; могли бы, так, чуть-чуть вспомнить?.. Как вы могли, как вы смели это сделать, по какому праву вы меня забыли? Вам не нужно? Мне нужно! Вы не хотели? Я хочу! За что, по вашей милости, я нищая?

— Бог с тобой, Саша, ты не нищая! У меня нет, но ты… вот… Твой отец…

Она дотащилась до своей шкатулки и достала билет. Саша взяла его и задумалась. Обе замолчали.

The Meeting (57)

September 25, 2021

There was only one thing: in four years she had seen her Sasha just once. Alexandra Sergeyevna let her go to Moscow for a day—the house and school cannot be abandoned for longer—that day, as luck would have it, was a weekday. Sasha came out during a break between classes for a minute, in a hurry; people all around, no chance to say a word… Anna Vasilyevna thought about finding some way to take her to Oreshkovo for vacation, but the outbuilding was small, Alexandra Sergeyevna was to go there herself… and Alexandra Sergeyevna never so much as mentioned Sasha’s name.

She had an elegant way of not doing so, to such an extent that Sasha’s mother did not mention her name either. This was a strange feeling, a horrific feeling: a mixture of beaten-down submission and pride beyond all measure… “Well, Sasha will finish her studies, she’ll come back, then… then she and I will leave together, we’ll find students, make a life…”

One fine May day in 1875, at dawn, Anna Vasilyevna was awoken by an exclamation.

“Get up! Hello!”

Before her stood a young woman—delicate, slender, dark-eyed, as bright as that morning, elegant, in a flattering dress with about a hundred glittering buttons, with a bag over her shoulder, in a hat with a blue-gray brim. She was pulling at Anna Vasilyevna’s shoulders.

“Get up, that’s enough sleeping for you!”

“Sasha…!”

“In the flesh. Well, hello. Have my suitcase brought in; the caretaker took me through an absolute maze when he let me in. How do you live like this!”

Anna Vasilyevna threw on a dress, found the caretaker, brought water. She found her treasure lying on the couch.

“So tired! Cursed train was about as fast as a turtle, and they call it an express!”

“You took the express?”

“Of course. What, did you think I’d be in third class? God knows what that’s like… You weren’t expecting me?”

“I wasn’t. I wanted to send you money next week…”

“Yes, you wanted to, and sooner or later you would have. I borrowed fifty rubles from Masha Golitseva. She’s lucky—she’s off to St. Petersburg tomorrow… They told me the Moscow train leaves here at nine in the morning, the mail train. I’ll write to Masha; she’ll still get it before she leaves. Do you have paper here?”

“Wait a moment, you have plenty of time,” said her mother. “Let me look at you.”


previous | nextfirst installment
“The Meeting” is a translation of “Свидание” (1879) by Nadezhda Khvoshchinskaia.


Одно только: в четыре года она всего раз видела свою Сашу. Александра Сергеевна отпустила ее на один день в Moскву — больше нельзя оставить дома и школы — день, как на беду, случился будни [1987 and 1991 text: случился будничный]. Саша вышла во время классной перемены на минутку, торопясь; кругом много народу, нельзя сказать слова… Анна Васильевна думала как-нибудь взять ее на вакации в Орешково, но флигель был маленький, Александра Сергеевна переезжала сама… а Александра Сергеевна никогда даже не называла Саши.

Она как-то ловко это делала, так ловко, что мать не называла и сама. Это было странное чувство, чувство ужасающее: смесь забитой покорности и гордости выше всякой меры.

— Ну, Саша кончит курс, приедет, тогда… тогда уйдем с ней вместе, наберем учениц, будем поживать…

В один прелестный майский день 1875, на заре, Анну Васильевну разбудило восклицание.

— Вставайте! Здравствуйте!

Перед ней стояла девушка, тоненькая, стройная, черноглазая, яркая, как это утро, ловкая в [1879 text: ловкая, в] подобранном платье с сотней блестящих пуговиц, с сумкой чрез плечо, в шляпке с сизым крылом. Она тормошила Анну Васильевну за плечи.

— Вставайте, довольно вам спать!

— Саша!..

— Она. Ну, здравствуйте. Велите внести мой чемодан; меня дворник впустил сюда не знаю какими ходами. Как вы это живете. [1879 text: живете!]

Анна Васильевна накинула платье, отыскала дворника, принесла воды. Она нашла свое сокровище лежащее [1879 text: лежащим] на диване.

— Уж устала! Проклятая дорога, черепашья, а еще называется курьерский поезд!

— Ты на куьерском?

— Конечно. Неужели вы думали, я в третьем классе? Это уж Бог знает что. — Вы меня не ждали?

— Не ждала. Я хотела тебе послать денег на будущей неделе…

— Да, хотели, и когда б еще послали. Я у Маши Голицевой взяла пятьдесят рублей. Этакая счастливица — она завтра в Петербург едет… Мне сказали, отсюда поезд пойдет в Москву в девять часов утра, почтовый. Я напишу Маше; она до своего отъезда еще получит. Есть тут у вас бумага?

— Постой, успеешь, сказала мать. — Дай на себя посмотреть.

The Meeting (56)

September 17, 2021

Thus the winter passed. Anna Vasilyevna thought about Sasha. If only she could see her, however briefly… now that was quite impossible! No money. That was the main problem—she didn’t have any. Apart from the tuition payment, and even that was short! Sasha is growing, she needs… And she did too, even if room and board were included. Where could she get money…? She remembered her university students, remembered everything she knew, everything she had read in the long evenings, she went over all her textbooks again, she went not to N., but to another, more distant provincial capital and took the exam to become a teacher at the secondary school there. No sorrow could ruin this life force; she had a purpose—Sasha… Only, when she came home and went to his room to show him her certificate she burst into tears…

In the spring, when the apple trees were in bloom, carpenters came and started breaking the house at Oreshkovo into parts; Alexandra Sergeyevna was transporting it to the town of N., where she was already living in an apartment. She wrote to Anna Vasilyevna that she could not bear seeing the house looking as it always had in the place where it had always been… “You could never understand this feeling…” Orders were given for the outbuilding that had once housed the school to be renovated for Alexandra Sergeyevna’s arrival. In the meantime Anna Vasilyevna lived there until autumn, kept house, held a memorial for her husband on the anniversary, and, when she came to N., did not recognize the Oreshkovo house in its new location. She immediately made up her mind to ask Alexandra Sergeyevna’s permission to start a school.

“You want to leave me? Then you should have said so earlier!”

But this blew over. Alexandra Sergeyevna realized on her own that Anna Vasilyevna’s activities would not interfere with the management of the house and would in addition get her out of the drawing room, where Alexandra Sergeyevna considered her presence quite unnecessary. Keeping house was an obligation that she would not, of course, forget, and of which she could be reminded. There were two rooms in the house that had a separate entrance; they were intended as a storage room and a clothes closet. Alexandra Sergeyevna let her use them. One turned into a classroom, the other Anna Vasilyevna’s living quarters. The headmaster of the N. secondary school and the governor thanked Alexandra Sergeyevna for doing so much for the education of the people. Social benefactresses were in fashion. Alexandra Sergeyevna found that the sign reading “The A. Tabaeva School” was quite original; she even asked the bishop to come bless it. All of N. called the school her school.

Anna Vasilyevna rose at dawn and tended to the house. She and Alexandra Sergeyevna saw each other each morning, sometimes in the evening, and never at the midday meal. That was the time of the needlework lessons. Alexandra Sergeyevna treated her decently from day to day, sometimes even being affectionate when some event from her life in society had put her in a good mood. She introduced her “relative” to an acquaintance here and there. Anna Vasilyevna visited no one except her students’ mothers. She in turn understood her relative, and if she did not leave, it was because she worked conscientiously and consequently was no parasite. Besides, wherever she might live, the grief was the same. This was for Sasha. At school she saw her Sasha in every girl, and the work, which was to her liking in any case, meant more to her each day. Gradually she began to lose herself in it, to become more attached to this work and to understand it more clearly. Her grief grew quieter, somehow it healed somewhat. The children’s affection started to bring out her former sweet cheerfulness, living got easier…


previous | nextfirst installment
“The Meeting” is a translation of “Свидание” (1879) by Nadezhda Khvoshchinskaia.


Так проходила зима. Анна Васильевна думала о Саше. Взглянула бы на нее… теперь это уж совсем невозможно! Не с чем. Главное — не с чем. Кроме платы за ученье, а ее недостает! — Саша растет, ей нужно… И самой нужно, хоть и живет на готовом. Где взять?.. Она вспомнила своих студентов, вспомнила все, что знала, что прочла, длинными вечерами прочла сызнова все свои учебники, съездила не в N., а в другой губернский город, подальше, и держала в гимназии экзамен на учительницу. Никакое горе не разрушало этой жизненной силы; цель была — Саша… Только, воротясь домой, придя в его комнату показать свой аттестат, она отчаянно наплакалась…

Весной, когда зацвели яблони, приехали плотники и орешковский дом стали ломать; Александра Сергеевна перевозила его в город N*, где уже жила на квартире. Она написала Анне Васильевне, что не может видеть этого дома в том же виде и на том же месте… — «Вы не поймете этого чувства»… Флигель, где когда-то была школа, было приказано отделать для приезда Александры Сергеевны. Покуда Анна Васильевнa прожила там до осени, хозяйничая, в годовщину помянула мужа и, приехав в N*, не узнала орешковского дома на новом месте. Тут она решилась попросить позволения Александры Сергеевны — завести школу.

— Вы хотите от меня уйти? так говорили бы раньше!

Но это обошлось. Александра Сергеевна сообразила сама, что занятия Анны Васильевны не помешают порядку дома и еще отвлекут ее от гостиной, где ее присутствие Александра Сергеевна находила совершенно излишним. Хозяйство — обязанность, которой она, конечно, не забудет и которую можно и напомнить. В доме были две комнаты с другого подъезда; они назначались для кладовой и гардероба. Александра Сергеевна позволила занять их. Одна обратилась в классную, другая служила жильем Анне Васильевне. Директор [1879 text: Доктор] N—ской гимназии и губернатор поблагодарили Александру Сергеевну за такое внимание к народному образованию. Женская деятельность была в ходу. Александра Сергеевна нашла, что надпись «Школа А. Табаевой» очень оригинальна; она даже сама пригласила архиерея благословить. Весь N* называл школу — ее школой.

Анна Васильевна вставала с зарею и хозяйничала. Они виделись с Александрой Сергеевной по утрам, изредка вечером и никогда за обедом. Это было время уроков рукоделья. Александра Сергеевна держалась с нею прилично, иногда даже бывала ласкова, когда в ее светской жизни что-нибудь приводило ее в хорошее расположение духа. Кое-кому из знакомых она представила «родственницу». Анна Васильевна бывала только у матерей своих учениц. Она тоже поняла свою родственницу, и не ушла, потому что трудилась добросовестно, следовательно, жила не даром. И к тому же, где ни жить — горе все одно. Это — для Саши. В школе, во всякой девочке, она видела свою Сашу, и дело, которое и без того было по душе, становилось ближе день ото дня. Понемногу она начала забываться в нем, крепче привязываться к этому труду и яснее понимать его. Горе затихало, заживало как-то. Ласки детей начали вызывать в ней ее прежнюю милую веселость, eй жилось легче…

The Meeting (55)

September 13, 2021

“My name is one thing I won’t give up,” objected Anna Vasilyevna. “But what difference does it make to you?”

“Well, you can take it that way if you like,” objected Alexandra Sergeyevna, flaring up a little. “But for the daughter of a noble family whose roots go back three hundred years to have a relative employed as a housekeeper…! When everyone knows me! Unless maybe we do this: stay at my house. Really. It’s familiar to you. I shall feel comfortable knowing that everything is in the same hands. While all the formalities are being taken care of before I move to N. to stay, you keep an eye on things here. That will make me feel more comfortable. Stay. I shall pay you the going rate… Even more, since you will take charge of everything in the house, absolutely everything; your job will be to keep expenses in line, and mine will be to pay the bills. Are you interested? A hundred and fifty rubles a year?”

“Three hundred,” said Anna Sergeyevna.

This was the sum paid for Sasha.

Alexandra Sergeyevna snickered.

“I am not stingy,” she said, “but take the trouble to calculate how much capital would be required to yield that much in interest. With your room and board included, to have wages that high… One could not say you had refused to accept anything! That does not come out badly for you at all, wouldn’t you say?”

“As you like…” replied Anna Vasilyevna, embarrassed.

“There is nothing for it: a hundred and eighty. No one will give you more; only someone quite well known could be paid so much. I am very glad. We will not be separated, then?”

The officials came; Anna Vasilyevna was instructed how to write a formal renunciation of all rights of inheritance; Alexandra Sergeyevna’s claim was affirmed, she took possession of the property, she officially announced Anna Vasilyevna’s new position to the servants, and then she went back to Vologda to arrange her permanent move to N. For the moment nothing had changed in Oreshkovo. Anna Vasilyevna wandered through the house, over the snowbanks to the cemetery, and she kept house.


previous | nextfirst installment
“The Meeting” is a translation of “Свидание” (1879) by Nadezhda Khvoshchinskaia.


— Уж от своего имени я не откажусь, возразила Анна Васильевна. — Но что ж вам?

— Ну, это вы можете принимать так, возразила, слегка вспыхнув, Александра Сергеевна; — но для дочери трехсотлетнего дворянина, когда меня все знают, родственница-ключница!.. Разве вот что; сделать так: останьтесь у меня. Право. Вам здесь знакомо. Я буду покойна, что все останется на тех же руках. Покуда исполнятся все формальности, покуда я совсем переселюсь в N*, вы здесь приглядите. Я буду покойнее. Оставайтесь. Я заплачу вам, как другиe… Даже больше, потому что вы займетесь всем, решительно всем в доме; ваше дело будет — беречь, а мое — расплачиваться. Хотите? полтораста рублей в год?

— Триста, сказала Анна Васильевна.

Эта сумма платилась за Сашу.

Александра Сергеевна усмехнулась.

— Я не скупа, сказала она: — но потрудитесь сосчитать, с какого капитала могут быть такие проценты. Живя на готовом, пользуясь всем и получая такие деньги… Нельзя сказать, чтоб вы от всего отказывались! Ваш рассчет недурной. Так, как же?

— Как хотите… отвечала Анна Васильевна в смущении.

— Так и быть: сто восемьдесят. Вам никто больше не даст; это можно дать только за известность. Очень рада. Стало быть, мы не расстанемся?

Приехали чиновники; Анну Васильевну научили, как написать формальное отречение от всех прав наследства; Александра Сергеевна была утверждена, введена во владение, официально объявила прислуге о должности, которую заняла Анна Васильевна, и затем уехала назад в Вологду, чтоб устроить свое окончательное переселение в N*. Покуда в Орешкове ничто не переменилось. Анна Васильевна бродила по дому, по сугробам на кладбище и хозяйничала.