Skip to content

Khovanshchina on the BBC

August 10, 2017

The Argumentative Old Git alerts us that, for the next 26 days, we can listen to a recent performance of Modest Mussorgsky’s Khovanshchina (Хованщина, written 1872-81, premiered in 1886, after the composer’s death) on the BBC website. He saw it live and calls it “as memorable an operatic evening as I think I have ever experienced.”

It Didn’t Come Off (21)

August 9, 2017

VI

I anxiously awaited the moment of our meeting. Maman went to the theater in the evening, and I found a pretext to stay home and ran over to Yelena’s.

She threw her arms around me and led me into her office. It did not have any windows. On a table next to a Turkish sofa burned a lamp; the soft carpet and quilted satin wall coverings swallowed up so much sound that not even noise from elsewhere in the house, to say nothing of noise from the street, could reach this isolated corner. There were a bouquet in a crystal vase and a basket of fruit on the table.

“Have you forgiven me?” asked Yelena in her irresistibly tender voice.

“Don’t apologize, Yelena,” I replied. “I have never loved anyone the way I love you, and our friendship is so dear to me that I wouldn’t exchange it for anything in the world.”

“Not even for Gornov?”

“What do the two things have in common? I have to love him as a husband, out of duty.”

“You repeat that word like a lesson you’ve learned by heart,” objected Yelena, “but tell me the truth, do you consider it possible to love someone out of duty?”

I said nothing, understanding instinctively that that sort of love was impossible.

“Listen,” Yelena went on, “your mother has probably ordered you to hate me: why didn’t you obey her?”

“Because I came to love you.”

“That’s clear. It follows that loving or hating someone does not depend on us?”

“Naturally.”

“A sense of duty places you under the obligation of loving your husband. If your heart did not submit to your mother’s will, can you guarantee that it will submit to obligations?”

I had never put these questions to myself so directly. I found them the more perplexing as Yelena had evidently presented them to me not without some ulterior motive. A vague fear stirred inside me: I was afraid without yet knowing what I was afraid of.

“What do you think?” asked Yelena. “Does an enviable future await a man whose wife intends to love him out of duty?”

“I must say I don’t know,” I replied. “Gornov seems satisfied with my manner of devotion and demands no other.”


previous installment
next installment
“It Didn’t Come Off” is a translation of “Не сошлись” (1867) by Ol’ga N. (Sophie Engelhardt).


VI.

Я ожидала с трепетом минуты свиданья. Маman пoехала вечером в театр, а я нашла предлог, чтоб остаться дома и побежала к Елене.

Она бросилась ко мне на шею и повела в свой кабинет. В нем не было окон. На столе, против турецкого дивана, горела лампа; мягкий ковер и простеганные атласные обoи тaк заглушали звуки, что до этого уединенного уголка не доходил ни уличный, ни даже домашний шум. Букет в хрустальной вазе и корзинка с фруктами стояли на столе.

— Ты мне простила? спросила Елена своим неотразимо ласковым тоном.

— Не извиняйся передо мной, Елена, отвечала я. — Я никого не любила как тебя, и наша дружба мне так дорога, что я не променяю ее ни на что на свете.

— Даже на Горнова?

— Что тут общего? Его я должна любить, как мужа, по обязанности.

— Это слово ты повторяешь как затверженный урок, возразила Елена, — но скажи, по совести, ты допускаешь возможность любить по обязанности?

Я молчала, понимая бессознательно, что такая любовь невозможна.

— Послушай, продолжала Елена, — вероятно, твоя мать тебе приказала меня ненавидеть: почему ты ей не повиновалась?

— Потому что я тебя полюбила.

— Это ясно. Стало быть, любить или ненавидеть не зависит от нас?

— Разумеется.

— Чувство долга налагает на тебя обязанность любить мужа. Если твое сердце не повиновалось материнской воле, ручаешься ли ты, что оно будет повиноваться обязанностям?

Никогда еще я не ставила себе так прямо этих вопросов. Они меня озадачили тем более, что Елена предлагала их мне, очевидно, не без задней мысли. Во мне шевельнулся смутный страх: я боялась, не зная еще сама, чего боюсь.

— Как ты думаешь, спросила Елена, — завидная ли будущность ожидает человека, которого жена собирается любить по обязанности?

— Право не знаю, отвечала я, — Горнов, по-видимому, доволен моею привязанностию и не требует другой.

“All of Nineteenth-Century Russian Literature in 230 Pictures”

August 8, 2017

Here’s a great timeline of Russian literature in the nineteenth century from arzamas.academy. It’s in Russian, and the organizing principle seems to be at least one event per year, but more when needed. For example, 1829 gets five:

  • Griboedov killed in Tehran
  • First Russian historical novel published
  • Main bestselling novel of the 1820s and ’30s released
  • Gogol prints and burns a narrative poem from his juvenilia
  • Children’s literature appears in Russia.

The bestseller turns out to be Bulgarin’s Ivan Vyzhigin, while the historical novel is Zagoskin’s Iurii Miloslavskii, or The Russians in 1612.

I was pleasantly surprised to see that one of this blog’s favorites made the cut as a literary event:

1869 — Pisemskii creates a portrait of the “fathers” generation.

You can click on an item for more details. For example, “1861 — Tolstoi and Turgenev nearly fight a duel” gives you

Tolstoi and Turgenev get into a fight while staying at Fet’s house: they argue about whether a young lady of society (Turgenev’s daughter) who mends poor people’s clothes for philanthropic reasons is acting sincerely. The dispute almost leads to a duel, but Turgenev apologizes. Relations between the writers are strained for many years.

It Didn’t Come Off (20)

August 7, 2017

“You’re being simply merciless,” I said, scarcely holding back tears.

“No, I’m not the one who’ll teach you to be merciless, but please go away, and forget that I exist.”

“Who do you take me for…? Do you think I would agree to abandon you?”

“Don’t act like a child, go. I implore you to go, and without delay; I’m expecting guests…”

She took me by the hand and made me step down from the balcony.

“Don’t cry,” she said coldly, “you’ll soon forget me. Happiness breeds selfishness. But tell Vladimir Pavlych someday that he deprived you of a sincere friend.”

My dismay knew no bounds, nor did my indignation with Gornov, who had been, without suspecting it, the cause of my first inner sorrow. I wanted to be vindicated in Yelena’s eyes, as if I were guilty of something, but I did not know where to begin or what I was guilty of. I did not take my eyes off the balcony, expecting her to appear again at any moment, to extend a hand to me, to say a kind word… but I waited in vain. A few times I was about to rush over to her, but I could not make up my mind to do so, so afraid was I of displeasing her, so frightened was I in advance of being received coldly. I spent two whole hours alone, tormented by the unexpected outcome of our meeting, and I had hoped to spend that evening so pleasantly!

As soon as everyone in the house had gone to bed, I began to write to Yelena, tears streaming as I implored her to tell me why she held me responsible for what Gornov had done. In the morning I found a way to send the letter with the girl from whom I bought flowers every day and received an answer in the same fashion. It consisted of two lines:

“My dear, precious Nastya, I am entirely to blame. Do whatever it takes to find a way to come see me.”


previous installment
next installment
“It Didn’t Come Off” is a translation of “Не сошлись” (1867) by Ol’ga N. (Sophie Engelhardt).


— Ты безжалостна ко мне, проговорила я, едва удерживая слезы.

— Нет, безжалостною не я тебя научу быть, но прошу тебя, уйди и забудь о моем существовании.

— За кого ты меня принимаешь?.. Ты думаешь, что я соглашусь тебя оставить?

— Не ребячься и уйди. Я тебя умоляю уйти, и не мешкая; я жду гостей…

Она взяла меня за руку и заставила спуститься с балкона.

— Не плачь, сказала она холодно, — ты скоро меня забудeшь. Счастие развивает эгоизм. Но когда-нибудь скажи Владимиру Павлычу, что он тебя лишил искреннего друга.

Я была несказанно огорчена и негодовала на Горнова, который, сам того не подозревая, был причиной моего пeрвого душевного горя. Мне хотелось оправдаться перед Еленой, как будто я была виновата, но я не знала, как приступить к делу, в чем оправдаться. Я не спуcкала глаз с балкона, ожидая, что вот-вот она пoкажется опять, протянет мне руку, скажет ласковое слово…. но я ждала напрасно. Несколько раз я пoкушалась броситься к ней, однако не решилась, так я боялась ей не понравиться, так меня пугал заранее ее холодный прием. Целые два часа провела я одна, измученная неожиданным исходом нашего свидания, а этот вечер я надеялась провести так хорошо!

Как скоро все улеглись в доме, я принялась писать к Елене, обливаясь слезами и умоляя ее cказать: почему она сложила на меня ответственность за вину Горнова. Утром я нашла средство послать письмо с девочкой, у которой я покупала каждый день цветы и получила через нее же ответ. Он состоял из двух строк:

«Милая моя, безценная моя Настя, я кругом виновата перед тобой. Найди средство, во что бы то ни стало, придти ко мне.»

Is Tolstoi’s syntax really so difficult?

August 6, 2017

Here, again, is Muireann Maguire on what makes translating Tolstoi hard:

Nor have the problems inherent in the task of rendering Tolstoy’s prose into readable English evolved over the last forty years. [Henry] Gifford pointed to Tolstoy’s unhelpful syntax: adjectival traffic jams; awkward, unmanageable, and not always even conventionally grammatical gerunds […] and enigmatic, often incompletely cited, peasant idioms, such as the serf valet Matvei’s comment ‘If you love to go driving…’ […]

A further difficulty for translators, identified by Gifford as the alternative evils of appearing either ‘outlandish’ or ‘pedantic’, is Tolstoy’s tendency to repeat certain words and their cognates. (215)

I see why it’s hard to translate the first half of a folk saying, though I suspect that comes up with many Russian authors. And if Tolstoi is ignoring stylistic norms about repeating words, that could be a problem too. But is his syntax so hard? I’ve heard this before, but it always surprises me.

My experience as a non-native reader is that Tolstoi’s syntax, like Turgenev’s or Chekhov’s, is crystal-clear, while Dostoevskii’s and Gogol’s were initially hard. The first group, Tolstoi especially, seems to be conforming to the rules of French and Russian grammar at once, while the second group relies more heavily on Slavic constructions that seem strange if you’re used to Romance or Germanic.

So, an experiment: I’ll randomly choose a sentence from each volume of my two-volume editions of War and Peace and The Brothers Karamazov (the latter includes some short works by Dostoevskii in the second half of volume 2, which I’ll call fair game) and see how many unmanageable gerunds I find. I’ll take the third full sentence that begins on page 384 of each (via random.org).

Here they are, in random order, with people’s names replaced by “NN” (the translation link will give away whose are whose):

— Получили от NN что-нибудь? — сказала она. (translation)

“Егда кто от монахов ко господу отыдет (сказано в большом требнике), то учиненный монах (то есть для сего назначенный) отирает тело его теплою водой, творя прежде губою (то есть греческою губкой) крест на челе скончавшегося, на персех, на руках и на ногах и на коленах, вящше же ничто же.” (translation)

NN не мог бы сказать наверно, спал ли он или нет, но прошло уже с час — и вдруг он опять обернулся: шорох ли какой его опять разбудил — он тоже не знал, но ему показалось, что среди совершенной темноты что-то стояло над ним, белое, еще не доходя до него, но уже посредине комнаты. (translation)

NN не позволял себе размышлять о том, что ему предстояло, но торопился поскорее действовать. (translation)

All right, that’s not very satisfying: there’s nothing all that difficult in this small sample, apart from some obsolete ecclesiastical language (вящше же ничто же). Now I’ll look at page 81 of each volume and pick the best example of Dostoevskian or Tolstoyan syntax I can.

Не далее как дней пять тому назад, в одном здешнем, по преимуществу дамском, обществе он торжественно заявил в споре, что на всей земле решительно нет ничего такого, что бы заставляло людей любить себе подобных, что такого закона природы: чтобы человек любил человечество — не существует вовсе, и что если есть и была до сих пор любовь на земле, то не от закона естественного, а единственно потому, что люди веровали в свое бессмертие. (translation)

Я обомлела при такой неожиданности  и возражаю ей: с какой же стати буду я отказывать такому достойному молодому человеку и притом с такими познаниями и с таким несчастьем, потому что все-таки все эти истории — ведь это несчастье, а не счастье, не правда ли? (translation)

NN начинала успокаиваться, но по лицу ее видно было, что она понимала всю важность горя своего друга. (translation)

Написав по этой азбуке цифрами слова L’empereur NN, выходит, что сумма этих чисел равна 666-ти и что поэтому NN есть тот зверь, о котором предсказано в Апокалипсисе. (translation)

Still nothing so terrible. Maybe that last написав is a dangling modifier — it doesn’t share the subject of the impersonal выходит, and I think some would replace it with если написать — but it doesn’t seem remotely difficult to interpret or render in English. One last try: I’ll just page through and find what I consider a sentence that distills the characteristic features of each author’s syntax.

Войска были те же, генералы те же, те же были приготовления, та же диспозиция, та же proclamation courte et énergique, он сам был тот же, он это знал, он знал, что он был даже гораздо опытнее и искуснее теперь, чем он был прежде, даже враг был тот же, как под Аустерлицом и Фридляндом; но страшный размах руки падал волшебно-бессильно. (translation)

Зайдет она, бывало, в богатую лавку, садится, тут дорогой товар лежит, тут и деньги, хозяева никогда ее не остерегаются, знают, что хоть тысячи выложи при ней денег и забудь, она из них не возьмет ни копейки. (translation)

Can you tell whose sentences are whose even when there aren’t proper nouns to help? Tolstoi’s syntax (in just five examples from one book, granted) seems to me the opposite of unhelpful: it’s full of parallel structure, chiasmus for elegance in the expected dosage, neat subordinating conjunctions like что and как, and even clauses thrown in just to make what was mostly apparent entirely transparent (чем он был прежде or как под Аустерлицом и Фридляндом). Then there are short sentences with few clauses and nothing remotely unusual. How much more help could he give us on the syntactic front? Maybe all the difficult syntax is in the late short works. (Tolstoi translators and readers who may be reading this, feel free to chime in with examples! I’m confident those who know him better than I do have seen real things that I haven’t noticed. There are things like the passage from “The Prisoner in the Caucasus” discussed here, but if that is difficult, it’s not because of adjectival traffic jams or unmanageable gerunds.)

Granted, the Dostoevskii sentences above don’t have anything too syntactically scary for the translator either, but the “Зайдет она, бывало…” sentence must have required some ingenuity, and the “еще не доходя до него” may be the trickiest verbal adverb (=“gerund”) in the set to translate.

See Muireann Maguire’s review essay in Translation and Literature 26 (2017): 214-22  (paywall).

It Didn’t Come Off (19)

August 4, 2017

Gornov lived in Moscow and could be found at the Park every day. Once he came on foot. Misha happened upon him arm in arm with Yelena and began to tease him about their stroll. Gornov, counting on my poor knowledge of German, did not mince words about Yelena.

“She forced her company on me, but I cut her short from her first words: she has intuitively sensed that Nastya and I were not made for each other, don’t you see. That made me furious, and I answered her rather sharply.”

If I had not been restrained by the fear of calling a new trouble down on Yelena’s head, I think I might have flown into a rage at Gornov. I was horrified at the thought that he had hurt her, and I made up my mind to see her that same day, come what may. Chance was on my side. After lunch we were going to go into Moscow for my aunt’s name-day, but I pretended so skillfully to be sick that maman left me at home and went away with Gornov. As soon as they had got into the carriage, I ran to Yelena’s.

“How do you come to pay me a visit at this hour?” she asked coldly.

“What does that mean? It’s as if you weren’t happy to see me…?”

“I am not well. I’m not in the best mood.”

“I’ve learned that Vladimir was unkind to you…”

“He’s already found time to boast of that,” interrupted Yelena, blushing.

I realized how awkward I had been, got embarrassed, and mumbled something. Yelena smirked. Red spots appeared on her cheeks; she kept discarding the end of one cigarette and lighting another.

“He is capable of honoring only bourgeois virtues,” she said with inexpressible scorn. “In certain ideas he has not progressed very far beyond your mother.”

The comparison offended me for Gornov’s sake — I wanted to object — Yelena interrupted me:

“And just listen what broad-minded theories he has about freedom of the heart and women’s rights! I’m the one who’s to blame: knowing him, I shouldn’t have taken on the ridiculous role of an intermediary between you. I behaved with the selflessness of a schoolgirl; he was quite right to give me a lecture on morality.”

“But how am I to blame if he lectured you?”

“I’ve seen better men than he at my feet,” Yelena went on, without doing me the courtesy of a reply or even a look, “God willing, I’ll get over the animosity of Vladimir Pavlovich… that Don Juan of the milliners of Dorpat! To be fair, it’s not likely you’ll learn how to behave around decent women in their society — and then he plays the puritan, too! I must admit I have never met a gentleman as duplicitous as he is, but he’ll catch a girl fresh out of boarding school on his hook at best.”

“I’ll have it out with him, come what may,” I said.

“You will not say my name to him,” objected Yelena almost imperiously, “but if you want to put my mind at ease, for God’s sake, cease all intercourse with me. I no longer wish to take advantage of your generosity and friendship.” (Yelena spoke these words with irony.) “Your future husband will not forgive you for them. Decent people are obliged to despise me, after all!”


previous installment
next installment
“It Didn’t Come Off” is a translation of “Не сошлись” (1867) by Ol’ga N. (Sophie Engelhardt).


Горнов жил в Москве и являлся ежедневно утром в парке. Раз он пришел пешком. Миша встретил его рука об руку с Еленой и стал подтрунивать над их прогулкой. Горнов, рассчитывая на мое плохое знание немецкого языка, говорил об Елене не стесняясь.

— Она на меня навязалась, но я остановил ее с первых слов: она, видишь, чутьем пoняла, что мы с Настей не созданы друг для друга. Это меня взбесило, я отвечал довольно резко.

Если бы меня не удержала боязнь навлечь новую неприятность на Елену, я бы, кажется, разразилась на Горнова. Меня привела в ужас мысль, что он ее обидел, и я решилась во что бы то ни стало повидаться с нею в тот же день. Случай мне помог. После обеда мы собирались в Мocкву на именины тетки, но я так искусно прикинулась больною, что maman оставила меня дома и уехала с Горновым. Только что они сели в карету, я побежала к Елене.

— Как это ты ко мне попала в такой час? спросила она холодно.

— Что это значит? Ты будто не рада меня видеть?

— Мне не здоровится. Я не в духе.

— Я узнала, что Владимир был не любезен с тобой…

— Он уже успел этим похвалиться, перебила Елена, пoкраснев.

Я пoняла свою неловкость, смутилась и что-то пробормотала. Елена усмехнулась. Красные пятна выступили на ея щеках; она беспрестанно бросала кончик докуренной пaхитоски и зажигала другую.

— Он способен поклоняться одним мещанским добродетелям, сказала она с невыразимым презрением. — В известных понятиях он недалеко ушел от твоей матери.

Сравнение оскорбило меня за Горнова, я хотела возразить, Елена меня перебила:

— А только послушай, какие ширoкие теории о свободе чувства, о женских правах! Я сама виновата: зная его, я не должна была брать на себя смешной роли посредницы между вами. Я поступила с самоотвержением школьницы; поделом он мне прочел нравоучение.

— Но я-то разве виновата, что он тебе прочел нравоучение.

— И не таких я видала у своих ног, продолжала Елена, не удостоивая меня ответом, ни даже взглядом. — Бог даст, утешусь в немилости Владимира Павловича… Дон-Жуан дерптских модисток! И то сказать, в их обществе мудрено научиться обращению с порядочными женщинами, а еще прикидывается пуританином! Признаюсь, я никогда не встречала такого двуличного господина, но на свою удочку он пoймает разве только институтку.

— Я с ним объяснюсь во что бы то ни стало, сказала я.

— Ты ему моего имени не вымолвишь, почти повелительно возразила Елена, — но если ты хочешь меня успокоить, то, ради Бога, прекрати всякие сношения со мной. Я более не хочу пользоваться твоим великодушием и дружбой. (Елена прoизнесла эти слова с иронией.) Твой будущий муж тебе их не простит. Ведь порядочные люди обязаны меня презирать!

Translation comparison: stories by Tolstoi

August 3, 2017

Muireann Maguire ends her recent essay reviewing Tolstoi translations by dividing his translators into foxes, “who offer often brilliantly researched, many-faceted, aesthetically and syntactically satisfying equivalents for Tolstoy’s prose,” and hedgehogs, who “reproduce Tolstoy’s awkward grammar and surprisingly restrained lexical range very much as they find it: they make no attempt to change his sometimes jagged style, and they leave his reiterated or neologized words on the page in all their spiky, defamiliarizing splendour” (221-22). Constance Garnett is a fox, and Marian Schwartz is a hedgehog (shapify is mentioned, 216), as are Pevear and Volokhonsky. The translators Maguire reviews here include a pair of foxes (Kyril Zinovieff and Jenny Hughes, who together translated Hadji Murat) and two separate hedgehogs (Roger Cockrell, The Kreutzer Sonata and Other Stories, and Nicholas Pasternak Slater, The Death of Ivan Ilyich and Other Stories). Peter Carson, the late translator of The Death of Ivan Ilyich and Confession, is apparently the best of both worlds.

One of the issues Maguire discusses has interested me for a while: what to do when there are languages other than Russian in the text being translated. In Hadji Murat, there are words like naibmuridkunaknukeraoulkhozyrikizyak providing local color without always being explained in the text. I was a bit surprised that translators were reluctant to keep them in English — I imagine they are and were equally obscure to many Russians. Readers of English, meanwhile, can pick them up gradually in context, or just create meaning out of the fact that there are so many unfamiliar Caucasian words. But the translators apparently sometimes paraphrase with unusual or ordinary English words instead, or, in the case of Zinovieff and Hughes, provide a glossary. This part of the essay had me looking up The Song of Hiawatha in Russian. In his translation Ivan Bunin seems to retain every вигвам or Гитчи-Гюми, which to me seems the clear solution, though to be fair his text comes with a glossary too.

There’s a sociolinguistic phenomenon where a native speaker can say something that’s heard as unremarkable or, perhaps, as deliberate playing with language, but if someone learning the language says the same words in the same order, they get corrected. I wonder if something analogous is going on with Tolstoi’s shifts between present and past tense and his translator Cockrell’s relative consistency, tense-wise. Compare Maguire’s literal gloss for the purpose of demonstration:

Zhilin sees it is a bad business. The gun had ridden away, you can’t do anything with a sabre alone. He let the horse go back towards the soldiers; he thought he’d get away. He sees six riding to cut him off.

to Cockrell’s version of the same passage from “The Prisoner of the Caucasus”:

Zhilin realized that things did not look good: his rifle had gone, and there was not much he could have done with just a sabre. He headed back towards the escort of soldiers, thinking he could escape that way, but then he saw a group of six Tatars galloping to cut him off.

[Update 8/5/17: Here’s the Russian passage of this partial paragraph for comparison:

Жилин видит — дело плохо. Ружье уехало, с одной шашкой ничего не сделаешь. Пустил он лошадь назад, к солдатам — думал уйти. Видит — ему наперерез катят шестеро.]

Maguire is right to point out what is lost — “the abrupt, tension-generating cadence of the original,” as well as some “stylistic rough edges” — but perhaps translators are constrained in a way authors aren’t (217-18). Their audience may take the most intricate and thoughtful recreation of aesthetically significant clumsiness as their own clumsy clumsiness.

Maguire, who has a wonderful ear for these things, finds that many translations of Tolstoy don’t achieve the right “emotional tone,” but that’s apparently not a problem in Carson’s Confession, which she says

is excellent not simply because it is both accurate and easy to read (as we have seen, the two are often incompatible qualities with Tolstoy); it also captures the rhetorical quality of the original. Tolstoy, writing in the first person, shifts from intimate anecdotes to orotund pulpit-beating and back; Carson successfully captures the almost hypnotic effect of repeated transitions. (220)

The harshest words in the review are for an early American translator. Poor Leo Wiener’s “He who likes to coast must drag up the sled” for люби кататься (with an implied люби и саночки возить that Wiener makes explicit) probably wasn’t “baffling” (215) in his time and place (OED, coast: “13. a. orig. U.S. To slide down a snow- or ice-covered slope in a sled”); but then it’s almost a reflex for me to defend the translators of his era, whose job must have been harder than that of translators now.

There’s much more in the essay, on the word molodechestvo (218) and attempts to translate the way Tolstoi’s peasants talk (219-20). Read the whole thing!

See Muireann Maguire’s review essay in Translation and Literature 26.2 (2017): 214-22 (paywall).