Skip to content

Гнедичу, который советовал сочинителю писать сатиры

February 22, 2010
Враг суетных утех и враг утех позорных,
Не уважаешь ты безделок стихотворных,
Не угодит тебе сладчайший из певцов
Развратной прелестью изнеженных стихов.

Возвышенную цель поэт избрать обязан.

К блестящим шалостям, как прежде не привязан
Я правилам твоим последовать бы мог;
Но ты ли мне велишь оставить мирный слог
И, едкой желчию напитывая строки,
Сатирою восстать на глупость и пороки?
Миролюбивый нрав дала судьбина мне
И счастья моего искал я в тишине;
Зачем я удалюсь от столь разумной цели?
И звуки легкие пастушеской свирели
В неугомонный лай неловко превратя,
Зачем себе врагов наделаю шутя?

Страшусь их множества и злобы их опасной.

Полезен обществу сатирик беспристрастной;
Дыша любовию к согражданам своим,
На их дурачества он жалуется им:
То укоризнами восстав на злодеянье,
Его приводит он в благое содроганье,
То едкой силою забавного словца
Смиряет попыхи надутого глупца;

Он нравов опекун и вместе правды воин.

Всё так; но кто владеть пером его достоин?
Острот затейливых, насмешек едких дар,
Язвительных стихов какой-то злобный жар
И их старательно подобранные звуки,
За беспристрастие забавные поруки!
Но если полную свободу мне дадут,
Того ль я устрашу, кому не страшен суд,
Кто в сердце должного укора не находит,
Кого и божий гнев в заботу не приводит,
Кого не оскорбит язвительный язык!

Он совесть усыпил, к позору он привык.

Но слушай: человек, всегда корысти жадный,
Берется ли за труд наверно безнаградный?
Купец расчетливый из добрых барышей
Вверяет корабли случайностям морей.
Из платы, отогнав сладчайшую дремоту,
Поденщик до зари выходит на работу;
На славу громкую надеждою согрет,
В трудах возвышенных, возвышенный поэт;
Но рвенью моему что будет воздаяньем:
Не слава ль громкая? я беден дарованьем.
Стараясь в некий ум соотчичей привесть,
Я благодарность их мечтал бы приобресть,
Но право смысла нет во слове: благодарность,
Хоть нам и нравится его высокопарность.
Когда сей редкий муж, вельможа-гражданин
От дней Фелицыных оставшийся один,
Но смело дух его хранивший в веке новом,
Обширный разумом и сильный, громкий словом,
Любовью к истине и к родине горя,
В советах не робел оспоривать царя,
Когда, прекрасному влечению послушный,
Внимать ему любил монарх великодушный,
Из благодарности о нем у тех и тех
Какие толки шли? — «Кричит он громче всех,
О благе общества как будто бы хлопочет,
А, право, риторством похвастать больше хочет;
Катоном смотрит он, но тонкого льстеца
От нас не утаит под строгостью лица».
Так, лучшим подвигам людское развращенье
Придумать силится дурное побужденье;
Так, исключительно посредственность любя,
Спешит высокое унизить до себя;
И, чтоб не верить им, на оные клевещет!
.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .
.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .
Нет, нет! разумный муж идет путем иным,
И, снисходительный к дурачествам людским,
Не выставляет их, но сносит благонравно;
Он не пытается, уверенный забавно
Во всемогуществе болтанья своего,
Им в людях изменить людское естество.
Из нас, я думаю, не скажет ни единой
Осине: дубом будь, иль дубу — будь осиной;
Меж тем, как странны мы! меж тем любой из нас

Переиначить свет задумывал не раз.

Alexandrines, AAbbCCdd…  Nothing rhymes with клевещет, which gives the impression that the two lines of dots conceal an odd number of missing lines, or that nothing is missing and they are there only to show that the unrhymed line is not a mistake.

The poet begins his elegant and rational argument against writing satire by alternating between summarizing Gnedich’s position and presenting his own.  (I can’t say how accurately he conveys the views of the real Gnedich.)

Section 1 (ll. 1-5, 5 lines long).  Gnedich’s argument.  Poets should write satire: they should have a “lofty goal,” and “poetic trifles” are both pointless and often morally objectionable.

Section 2 (ll. 6-17, 12 lines long).  The poet’s response.  He is sympathetic to Gnedich’s rejection of a certain kind of light, non-satirical poetry (the term блестящие шалости in this section encompasses the суетные утехи, утехи позорные, and безделки стихотворные of section 1).  However, he asks why he should abandon his own kind of poetry, which is neither trifles nor satire, but instead characterized by мирный слог, миролюбивый нрав, тишина, разумная цель, звуки легкие пастушеской свирели. Meanwhile, satire may have a “lofty goal,” but it also presents dangers to the poet (numerous and angry enemies) and amounts to a неугомонный лай.  The targets of satire, here as elsewhere, are глупость и пороки.

Section 3 (ll. 18-25, 8 lines long).  A traditional and largely positive characterization of the “dispassionate satirist,” which again, as indicated by всё так beginning section 4, presents Gnedich’s position.  In it we have an expansion of the two targets of satire: wrongdoing and stupidity get two lines each.  The last line of the section describes the satirist as a balanced “guardian of morals” and “warrior of truth”; these two terms seem to correspond to attacks on злодеянье and попыхи надутого глупца, respectively, and it is interesting that “truth” would then be the opposite of “stupidity.”  Moreover the two targets each have a corresponding mode of satire: “укоризны” for wrongdoing, “забавное словцо” for stupidity (though even the latter has a “едкая сила”).  The satirist’s motivation is said to be love for his fellow citizens, though this is perhaps undercut by the tone of the following line, “на их дурачества он жалуется им.”

Section 4 (ll. 26-36, 11 lines long).  On the impossibility of effective satire (a traditional theme).  The first half of this section asks who is capable of being a satirist, when having a gift for mockery is a poor guarantee that a given poet is evenhanded.  In the other half the poet again turns to the first person to argue that if people aren’t prevented from doing bad things by their conscience or the fear of God’s wrath, they won’t be prevented by satire either.

Section 5 (ll. 37-69, 33 lines long).  The first odd-numbered section not to try to present the POV of the addressee of the epistle.  It begins the same way as section 4 (“Но слушай…” vs. “Всё так; но…”).  In ll. 37-44, the poet argues that people are never inclined to do work for which they are sure to receive no reward, giving the examples of the merchant who invests in risky sea voyages, the day-laborer, and the poet.  Lines 45-50 develop the theme of poet’s incentives: he might write satires to win his fellow citizens’ gratitude, but gratitude is really just a pretty but meaningless word.  The next subsection (ll. 51-64) features a specific example illustrating how poets should not expect gratitude for their satires.  It tells the story of a particular talented poet-satirist, who loved truth and his country and dared to contradict the tsar.  The tsar, to his credit, let this poet speak and listened to him.  From this seemingly ideal story of someone “speaking truth to power,” all that resulted was that people decided the poet only pretended to care about the good of society, when in fact he was a flatterer interested only in showing off his rhetorical skill.  Stepping outside the example, the writer of the epistle draws a moral (ll. 65-69): people will go to any lengths to find incriminating motives for heroic acts, as they try to draw what is excellent down to the level of their own mediocrity.  (According to I. Medvedeva’s commentary, the unjustly criticized poet-satirist is N. S. Mordvinov.  Click through and you can also read her remarks on earlier drafts of this epistle and Pushkin’s reaction to one of them.)

Section 6 (ll. 70-79, 10 lines long).  Again on why satire cannot work.  If section 4 argued that no one is qualified to be a good satirist and the targets of satire are especially unlikely to change, and section 5 argued that being a satirist is a thankless job that poets will therefore avoid, section 6 prescribes an alternate course for poets, then declares that it’s impossible to change human nature or the world.  In other words, it’s not only evildoers who lack a conscience that will resist satire’s call that they reform; it is everyone and everything.  Poets should put up with people’s failings instead of putting them on display.

The lines “Он не пытается, уверенный забавно/ Во всемогуществе болтанья своего,/ Им в людях изменить людское естество” seem to anticipate another poem we’ve looked at on this blog: “мы пели, пели/ И песнями пересоздать умы,/ Перевернуть действительность хотели,/ И мнилось нам, что труд наш — не пустой,/ Не детский бред […]”  Baratynskii’s use of the word болтанье brings the tone closer to Nekrasov’s later effort.  The theme of poetry not being able to change people is much older than these two poets, of course.

Poor Gnedich – it’s hard to read a poem addressed to him without thinking “крив был Гнедич поэт.”

Advertisements
No comments yet

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s

%d bloggers like this: